Двойное дно зеркала истории

  На форуме «Пилорама-2011» директору Мемориального музея истории политических репрессий «Пермь-36» Виктору Шмырову журналист Андрей Никитин подарил большое старинное зеркало. Оно висело у него на даче в узком коридорчике много лет и вдруг сорвалось с гвоздя. Не разбилось. Картонная подкладка только выпала. И оттуда вышел... он. Его портрет все время был по ту сторону и вдруг ожил. Диктатор в зоне Это был Сталин. Он всегда был с нами. Смотрел на нас, а мы на него. И вот решил выйти из зазеркалья. Он решил заявить о себе во весь голос. В канун двадцатилетия ненавистной ему новой России. Он пришел в зону, которую сам когда-то создавал, в образе молодых людей и их вожака с фамилией, созвуч­ной бесу. Он разбил лагерь, развесил плакаты и размножил свои портреты. И прямо заявил: я пришел вредить. Он знал, куда идет. И знал зачем. Ему доложили: намечается суд над ним. И он решил сорвать процесс. Самое ин­тересное, что его пустили, несмотря на строгий запрет устава форума про­пагандировать его идеи. Потому что иначе был бы попран закон: вершить суд без присутствия обвиняемого – не­конституционно. Итак, предварительные слушания на­чались. В павильоне № 2. В качестве условных обвинителей выступили рос­сийские гражданские лидеры и полити­ческие деятели: председатель Совета при Президенте России по развитию гражданского общества и правам че­ловека Михаил Федотов, Уполномо­ченный по правам человека в России Владимир Лукин, пермский омбудсман Татьяна Марголина, председатель правления международного обще­ства «Мемориал» Арсений Рогинский, директор Института прав человека Ва­лентин Гефтер, председатель Фонда защиты гласности Алексей Симонов. Текст «обвинения» представлен в фор­ме программы «Об увековечении па­мяти жертв политических репрессий». Государство в лице действующего пре­зидента Дмитрия Медведева к про­грамме отнеслось лояльно. Документ был ему представлен 1 февраля 2011 года в Екатеринбурге. Молочная мать Правозащитника Дух зазеркалья, доселе молчавший, возмутился. Он заговорил устами чле­на всероссийского общественного движения «Суть времени» Гурьянова. Активист категорически не согласен с тем, что вся история нашей страны ХХ века – это российская катастрофа, что Советский Союз – это преступное государство. Он возмущен тем, что авторы хотят выкинуть на свалку вож­дей революции. Годы их правления – это разве не история? И разве победа в Великой Отечественной войне – это не блистательная страница? Дух знал, куда надо бить. Пусть сто раз его отри­нут, отрекутся от него, а он все равно живет. И даже крепче становится. По закону отрицания отрицания. Диалек­тика. Марксова. Зеркало задрожало. Страшно в него смотреться. Очень страшно. Но куда от него скроешься, если в свое время, в 1953 году не сожгли дотла? Владимир Лукин постарался оттереть отражение от черноты. Он рассказал о своей се­мье. Его родители были организатора­ми комсомола, боролись с Деникиным. Потом мать с отцом были арестованы. Будущему правозащитнику на ту пору было две недели. Соседка, Зинаида Ивановна, у которой тоже на днях ро­дился ребенок, услышала плач и взя­ла маленького к себе. Одной грудью кормила своего, второй – приемыша. До тех пор, пока не приехала бабуш­ка из Москвы и не забрала малыша. Муж этой сердобольной соседки был секретарем райкома комсомола, она – работник КГБ. Мужа арестовали, а ее нет. Владимир Петрович считает свою историю типичной. Историю России, которая складывается из множества конкретных судеб, нельзя выкрасить в один цвет. Она – разная: сильная, мощная, могучая, героическая и в то же время страшная и жестокая. «Но мы чего хотим, – обратился к аудитории Владимир Лукин, – знать факты или создавать мифы? Давайте помянем на­стоящих, а не вымышленных героев, предпримем усилия для этого. И нам с вами станет жить лучше. И на этом мы, пожалуй, можем сойтись друг с дру­гом».         Учетные карточки террора А чтобы знать правду, создатели про­граммы предлагают войти в зеркало– рассекретить архивы. Валентин Гефтер считает эту проблему ключевой. В 90-е годы многое было поднято на свет. Но в 2004 году возникили бюрократиче­ские барьеры. Право снимать грифы у архивистов отобрали и передали в Межведомственную комиссию по за­щите государственной тайны. Инициа­торы предлагают все дела, которым свыше 30 лет, вновь отдать на откуп архивам. Бредовый, по их мнению, 75-летний   срок   секретности   снять. А также внести изменения в законо­дательство о персональных данных, личной тайне. Право доступа к делам должно быть предоставлено ученым, краеведам, журналистам. В архивах находится несколько милли­онов следственных дел, которые явля­ются важнейшим источником истории террора. Сейчас к ним допускают толь­ко родственников или доверенных лиц. А где взять доверенность от детей Мандельштама, которых нет? Виктор Шмыров подчеркнул мас­штабность задачи. В программе есть пункт о создании единой базы дан­ных «Жертвы тоталитарного режима в СССР». Исходным материалом могут стать учетные карточки заключенных. Таких карточек – миллионы. Чтобы их обработать необходимо, чтобы сотни людей работали несколько лет. Амальгама посыпалась, красная масса пришла в движение. Красный вожак Владимир Бессонов, стоявший в цен­тре, закричал на президиум: «В 90-е годы вы сидели в архивах, когда рас­следовали дело КПСС, и никаких дока­зательств репрессий не нашли. В суде ничего не подтвердилось». Молодой сталинист по имени Александр Анато­льевич усилил скандал. Он как секре­тарь по идеологической работе Союза коммунистической молодежи Перм­ского края «ответственно» заявляет: никаких миллионов расстрелянных не было, как и невинных жертв. Это, по его мнению, глобальная историческая фальсификация. Тоталитарный режим, продолжил оратор, возник из Граждан­ской войны, а война – из-за реформ... Так как же все-таки выбраться из криво­го зазеркалья? Только факты помогут? Михаил Федотов – реальный участник событий, в 1992 году был членом ко­миссии по рассекречиванию архивов. Он лично ходил в президентский архив и вскрывал папки с разными графами. Оттуда были подняты документы, ко­торые легли в основу судебного поста­новления в отношении деятельности КПСС. Конституционный суд дал одно­значную оценку коммунистическому режиму как репрессивному. Михаил Александрович, не сходя с места, от­крыл Интернет и зачитал текст Поста­новления Конституционного Суда РФ, где дана однозначно отрицательная оценка советскому правящему режи­му. Аудитория всколыхнулась, когда с зад­него ряда с места поднялся Анатолий Кононов – тот самый конституционный судья, что зачитывал постановление против деятельности КПСС. Аплоди­ровали. Пусть и не все. Ему и Сергею Ковалеву, автору Закона РФ «О реаби­литации жертв политических репрес­сий», в преамбуле которого также дана отрицательная оценка тоталитаризму. Еще факты? В семитомнике Академии наук «История сталинского ГУЛАГа» говорится, что с 1921 года по январь 1987, когда был освобожден послед­ний политический сиделец, осуждено 5 миллионов человек, из них 1 100 рас­стреляны, еще 6800 тысяч депорти­рованы. Эти данные озвучил Арсений Рогинский. Но, как считают составители програм­мы, сегодня нужно идти дальше. Нуж­но разбивать старые зеркала. Нужна системная политико-правовая оценка тоталитаризма. Наиболее адекватным, как сказал Валентин Гефтер, представ­ляется путь судебной оценки. Этот путь предполагает обжалование любым заинтересованным лицом каждого нормативно-правового акта, изданно­го в условиях тоталитарного режима. Например, могут быть обжалованы По­становление Политбюро ЦК ВКП (б) от 30 января 1930 года «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» или приказ НКВД «О репрессирова­нии бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», в результате которого 800 тысяч чело­век было арестовано, половина – рас­стреляна. Жернова переработки судеб Вылей ушат правды на одержимых, они и сгинут? Нет, не уходят. Секретарь по идеологической работе Союза комму­нистической молодежи вновь берет слово. Он под шум изрядно разогретой аудитории рассказывает, как общался с жителями близлежащих деревень. Старики рассказывали, что в лагере си­дели в основном бывшие власовцы, полицаи, стукачи. Так прямо и говорили: дали бы нам автоматы, мы эту мразь сами бы расстреляли. То есть расстре­ляли бы вышеупомянутого Сергея Ко­валева, профессора Михаила Мейлаха, священнослужителя отца Глеба Якуни­на, правозащитника Василя Овсиенко, поэтов Кирилла Подрабинека и Нико­лая Брауна, инженера Калью Мэтик, филолога Габриэля Суперфина и мно­гих других. Татьяна Марголина вступает в спор. Она находит свое объяснение резкой реакции общества на предложенный проект. Когда человек узнает горькую правду, у него рушатся идеалы. Он ис­пытывает душевную боль, начинает сопротивляться. Это непростые вещи. И они даже решением судов не будут сняты. После опубликования истори­ческой книги о советской Перми «Молотовский коктейль» люди старшего поколения говорили с горечью: пред­ставляете, про нашего деда написа­ли, что он сотрудник НКВД, а он для всех нас был просто дедом. Татьяна Ивановна рассказала еще одну исто­рию. Она живет недалеко от места рядом с СИЗО № 1, которое называ­ется Сквер декабристов. Существует легенда, что во времена ГУЛАГа здесь была площадь, на которую приводили арестованных людей. Их была такая масса, что не помещалась в тюрьму. Люди сутками ждали своей очереди, чтобы попасть в жернова переработ­ки их судеб. А сегодня в этом самом сквере установлены похожие на над­гробия клумбы в память о сотрудни­ках НКВД. Татьяне Ивановне горько за то, что именно так увековечена историческая память в этом месте. Ей горько, что сохранение памяти о жертвах репрес­сий – удел одиночек, вроде Рудольфа Веденеева, автора памятника Варламу Шаламову в Красновишерске. Па­мять, по ее мнению, требует не просто работы в архивах, но визуализации, вещественности, материализации в ландшафтной культуре городов и рай­онов. Молодое поколение должно это видеть. Трещина в сознании Сложно устроено зеркало. У него есть и двойное и тройное дно. Алексей Си­монов признался: программа – это не мероприятия, а переустройство наших мозгов. Даже он, до капли выдавивший из себя коммунизм, чувствует, что в глубине его души все еще живет боль­шевик. А большевизм – это две точки зрения: моя и... неправильная. Сидя­щие рядом согласились с тем, что навя­зывать программу они никому не хотят. И покаяние – это не массовая акция, а индивидуальный акт. Программа тре­бует широкого обсуждения, над фор­мулировками преамбулы нужно еще очень хорошо подумать. Всем вместе. Но без драки. Миром. Однако чем больше доводов приво­дили правозащитники, тем яростнее становились их оппоненты. Женский голос выкрикнул: «Почему мы должны каяться и в чем? Это не наши грехи. Мы никого не убивали». Миром не кончилось. Кончилось митингом. Дух, вышедший из зеркала, не хотел проигрыша. И он не хотел един­ства. Вернее, ему нужно было другое единство. Ему нужно безраздельно править бал. Он хотел оставить послед­нее слово за собой, поэтому поднял страшенный гвалт... Но точку все-таки поставил другой. Уполномоченный по правам человека в России Владимир Лукин знал, что делать. Он засвистел. Да так громко, что страшное зеркало должно было дать трещину. Материалы по теме ИСТОЧНИК// третий номер журнала Уполномоченного «Человеческое измерение» - «Судьба России: 1991-2011. По материалам Международного гражданского форума «Пилорама».